ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ОДНО ПАДЕНИЕ ЗА ДРУГИМ... 3 часть

таких людей, как он, коими движет лишь гордость и чьи самые непомерные

притязания должны исполняться немедленно, падение с огромной высоты было

равносильно смерти. Подлинный Мортимер отныне и навеки войдет в анналы

английской истории, а в узилище Тауэра заключена лишь его телесная, но уже

безразличная ко всему оболочка.

Странное дело, но эта оболочка, оказывается, обрела прежние свои

тюремные привычки. Совсем так, как возвращаясь взрослым через двадцать лет

в тот дом, где ты жил ребенком, колено, повинуясь скорее мускульной,

нежели обычной памяти, само нажимает на створку двери, которая в свое

время открывалась туго, или нога делает более крупный шаг, чтобы не

попасть на край стертой подошвами ступени, так вот и оболочка Мортимера с

первой минуты вспомнила свои тогдашние движения. Ночью, ни за что не

зацепившись и ни на что не натолкнувшись, он легко без труда добирался до

оконца; войдя в темницу, первым делом переставил на прежнее место

табуретку; узнал все знакомые шумы: побудку караула, благовест колоколов в

часовне святого Петра, - и все это делалось само собой, без малейшего

напряжения памяти. Он знал час, когда ему принесут еду. Пища теперь была

разве чуть получше того месива, которым кормили его во времена тогдашнего

коменданта Тауэра, мерзавца Сигрейва.

Коль скоро брадобрей Огл в свое время служил посредником между

Мортимером и теми, кто подготовил его бегство, ему теперь вообще не

присылали цирюльника. За этот месяц успела отрасти бородка. Но за

исключением этой детали, все было точно таким же, как и в первый раз, даже

тот же самый ворон, которого он тогда прозвал Эдуардом и который искусно

притворялся, что дремлет, и только время от времени открывал круглый свой

глаз и просовывал клюв между прутьями решетки.

Ах, нет! Еще чего-то недоставало - недоставало печального бормотания

лорда Мортимера Чирка, медленно угасавшего на деревянных нарах, служивших

ему ложем... Теперь-то Роджер Мортимер понимал, почему его дядя тогда

отказался бежать вместе с ним. Вовсе не от страха перед рискованным

предприятием, вовсе не от физической слабости: у человека всегда найдется

достаточно силы, чтобы пройти несколько шагов, если даже в конце пути тебе

предстоит погибнуть. Нет, иное чувство удержало лорда Чирка: он понимал,

что жизнь его прожита, и предпочитал ждать конца в своем уголку.

А Роджеру Мортимеру было всего сорок пять, и смерть "не по своему



почину придет за ним. Когда взгляд его падал на середину Грина, лужайки,

где обычно ставили плаху, его окатывала смертельная тоска. Но человек

привыкает к близости смерти, и достигается эта привычка чередой простейших

мыслей, и они-то в конце концов приносят приятие, пусть печальное, но

приятие. Мортимер твердил себе, что ворон переживет его, и еще многие

десятки узников увидят этого притворщика, и крысы его переживут, жирные

крысы с мокрой шерсткой, покидающие к вечеру илистые берега Темзы и

разгуливающие по каменным плитам крепости; переживут даже блохи, успевшие

забраться к нему под рубаху, и они в день казни изловчатся перепрыгнуть на

палача и останутся здравы и невредимы. Одна жизнь исчезает с нашей земли,

а все другие продолжаются. Нет на свете ничего обычнее смерти.

Иной раз он думал о своей жене, леди Джейн, думал без тоски и

раскаяния. Достигнув высшей власти, он держал ее на расстоянии, так что

вряд ли теперь ее тронут. И без сомнения, оставят ее личное достояние. А

сыновья? Конечно, на сыновей, так сказать, по наследству падет та

ненависть, которую вызывал он; но, коль скоро маловероятно, чтобы они

выросли такими же, как он, - безудержно доблестными и столь же высоких

притязаний, так ли уж важно, будут ли они графами Уэльской марки или не

будут? Великий Мортимер - это он, вернее, тот Мортимер, каким он был. Нет,

он не скорбел ни по жене, ни по сыновьям.

А королева?.. И королева Изабелла тоже умрет, рано или поздно, и в тот

самый день уже не останется никого на земле, кто бы знал его подлинную

сущность. Только когда он думал об Изабелле, он чувствовал, что порваны

еще не все связи с этим миром. Это правда, он умер в Ноттингеме; но память

об этой любви все еще жива, ну вроде как волосы, которые упорно продолжают



расти, когда уже перестало биться сердце. Вот единственные нити, которые

обрубит топор палача. Когда его голову отделят от тела, убьют память о

руках королевы, нежно обнимавших эту шею.

Как обычно по утрам, Мортимер спросил тюремщика, какое нынче число.

Нынче оказалось 29 ноября, значит, должен заседать Парламент, и узник

предстанет перед судом. Слишком хорошо знал он малодушие собравшихся и

понимал, что ни одна душа не выступит в его защиту. Куда там, палата

лордов и палата общин будут рьяно ему мстить за тот страх, в котором он их

так долго держал.

Приговор был уже вынесен в Ноттингеме. И сейчас это не законное

слушание дела, которому хочешь не хочешь приходится подчиняться, а

простая, но необходимая формальность, простая видимость, совсем такая же,

как те смертные приговоры, которые некогда выносили по его, Мортимера,

приказу.

Двадцатилетнему государю, которому не терпелось управлять государством,

и молодым лордам, которым не терпелось стать королевскими фаворитами,

необходимо было его уничтожить, дабы властвовать спокойно.

"Моя смерть для этого мальчика Эдуарда - необходимое дополнение к

церемонии коронования... А ведь и они будут делать то же, что я, отнюдь не

лучше, и точно так же не будут удовлетворять требования народа. Коли уж

мне не удалось добиться успеха, так кто же добьется?"

Как вести себя перед этим лжесудилищем? Молить о милосердии, как граф

Кент? Признать свою вину, выпрашивать пощады, дать обет покорности и

босоногому, с вервием на шее, во всеуслышание раскаиваться в содеянном?

Нет, для того чтобы разыграть эту комедию отречения, надо слишком любить

жизнь! "Я не совершил никакой ошибки. Я был просто сильнее других до тех

пор, пока не появились более сильные и не свалили меня. Вот и все".

Значит, кинуть оскорбления прямо им в лицо? В последний раз бросить

вызов этому Парламенту, этому сборищу баранов, и крикнуть: "Да, я поднял

меч против короля Эдуарда II. А кто из вас, милорды, нынешние мои судьи,

кто не последовал тогда за мной? Мне удалось совершить побег из Тауэра.

Скажите мне, князья церкви, нынешние мои судьи, кто из вас не подал мне

тогда руку помощи, кто не оплачивал щедро золотом мое освобождение?.. Я

спас королеву Изабеллу, которую готовы были убить фавориты ее супруга; я

повел на бой войска, я снарядил флот и тем избавил вас от Диспенсеров; я

низложил ненавидимого вами короля, я короновал его сына, который ныне

судит меня. Милорды, графы, бароны, епископы и вы, мессиры из нижней

палаты, кто из вас не воздавал мне хвалу за все эти деяния и даже за ту

любовь, которой удостоила меня королева? Вам не в чем меня упрекнуть,

разве в том, что я действовал вместо вас, но у вас слишком острые зубы -

вы раздерете меня в клочья, дабы смертью одного стереть в памяти то, что

было делом всех..."

Или, может быть, просто молчать... Отказаться отвечать на вопросы,

отказаться от защиты, не тратить впустую сил, чтобы постараться обелить

себя. Пусть воют псы, забывшие его хлыст... "Но до чего же я был прав,

держа их в страхе!"

От этих мыслей его оторвал шум шагов. "Вот оно", - подумалось ему.

Распахнулась дверь темницы, вошли стражники и тут же расступились,

давая дорогу брату покойного графа Кента, графу Норфолку, маршалу Англии,

за которым шествовал лорд-мэр и лондонские шерифы, а вслед за ними

ввалилась целая толпа - представители палаты лордов и палаты общин.

Пришедшие не могли уместиться в крошечной каморке, и в дверь видны были

головы теснившихся в коридоре людей.

- Милорд, - начал граф Норфолк, - я явился сюда по приказу короля

прочесть вам приговор, вынесенный позавчера на совместном заседании

Парламента.

Присутствующие вздрогнули от удивления, заметив, что губы Мортимера при

этих словах сморщила улыбка. Спокойно-презрительная улыбка, но не к ним

была обращена эта улыбка, а к самому себе. Суд состоялся уже два дня назад

без вызова обвиняемого, без допроса, без защиты... а он-то, он-то минуту

назад тревожно решал, как ему вести себя перед своими обвинителями. Зря

тревожился! Ему преподали последний урок; обошелся же он сам в свое время

без всяких юридических формальностей, посылая на смерть графа Арундела,

графа Кента, Диспенсеров.

Королевский коронер начал читать приговор:

- "_Поелику сразу же после коронования нашего владыки короля

Парламентом, собравшимся в Лондоне, было решено, что Совет королевский

состоять будет из пятерых епископов, двух графов и пяти баронов, и что все

решения в присутствии перечисленных здесь лиц принимаются, и что

вышеуказанный Роджер Мортимер, поправ волю Парламента, присвоил себе всю

власть в государстве и самовольно управлял им, по собственному своему

разумению смещал и назначал должностных лиц при королевском дворе и во

всем государстве, дабы поставить кого угодно ему было из собственных

друзей_..."

Роджер Мортимер стоял, прислонясь к стене и схватившись правой рукой за

прутья решетки, он смотрел на Грин, и казалось, меньше всего его занимает

чтение приговора.

- "..._Поелику отец нашего короля по решению пэров королевства помещен

был в замке Кенилворт, дабы пребывать там в полном уважении, кое подобает

особам королевской крови, и по приказу вышеупомянутого Роджера ему

отказано было во всем, что он просил, и его перевезли в замок Беркли, где

по приказу упомянутого выше Роджера был он изменнически предан недостойной

смерти через убийство_..."

- Убирайся, чертова птица! - воскликнул вдруг Мортимер к великому

удивлению присутствующих, не заметивших, что хитрюга ворон бочком

подобрался к решетке и с силой долбанул клювом по пальцам узника.

- "..._Поелику, вопреки королевскому ордонансу, скрепленному большой

королевской печатью, по коему воспрещается входить в зал заседания

Парламента в Солсбери при оружии, дабы не быть обвиненным в

злоупотреблении своей властью, вышеупомянутый Роджер тем не менее

злокозненно ввел с собой вооруженную свиту свою, презрев тем самым

королевский ордонанс_..."

Списку злодеяний, громоздившихся одно на другое, казалось, не будет

конца. Мортимеру ставили в вину то, что он повел свое войско против графа

Ланкастера; то, что он окружил юного короля своими соглядатаями, в силу

чего тот "_жил как узник, нежели как король_"; что он присвоил себе

огромные земельные угодья, принадлежавшие короне; а также требовал с

непокорных баронов выкупы, разорил их и изгнал; подстроил ловушку графу

Кенту, дабы тот поверил, что отец короля якобы жив, "_что и подвигло

вышеназванного графа проверить истину сего самыми благородными и

достойными средствами_"; что узурпировал королевские полномочия, дабы

судить графа Кента в Парламенте и добиться вынесения ему смертного

приговора; что присвоил себе деньги, отпущенные на войну в Гаскони, равно

как триста тысяч марок, внесенных шотландцами согласно условиям мирного

договора; что распоряжался единолично королевской казной так, что король

не мог вести образ жизни, положенный ему по рангу. И еще Мортимера

обвиняли в том, что он посеял раздор между отцом и матерью короля,

"_будучи повинен в том, что королева не пожелала более делить со своим

владыкой ложе его вящему бесчестию короля и всего королевства_", и наконец

в том, что он обесчестил королеву, "_ибо открыто вел себя с ней как всеми

признанный любовник_...".

Устремив глаза в потолок и поглаживая бородку, Мортимер вновь

улыбнулся: ему только что прочли всю историю его жизни, и она, эта

история, пусть даже в этом странном изложении, навсегда войдет в анналы

королевства Английского.

- "..._Посему король повелел графов, баронов и всех прочих собрать,

дабы вынесли они справедливый свой приговор вышеназванному Роджеру

Мортимеру; так что члены Парламента после обсуждения, исходя из

вышесказанного, согласились с тем, что все перечисленные здесь

преступления совершены были, явны и известны всему народу, особенно в

части своей касательно кончины короля в замке Беркли. Посему ими решено

было, что вышеназванный Роджер - предатель и враг короля и королевства -

будет подвергнут публичному поношению и после повешен_..."

Мортимер чуть вздрогнул. Никакой плахи, значит, не будет? До последней

минуты жизнь подносит ему неожиданности.

- "..._и коль скоро приговор обжалованию не подлежит равно как и сам

вышеназванный Мортимер поступил некогда на судилище обоих Диспенсеров и

покойного лорда Эдмунда, графа Кента и дяди короля_".

Коронер закончил чтение и свернул листки. Граф Норфолк, брат графа

Кента, глядел Мортимеру прямо в глаза. Любопытно, как это сумел Норфолк,

который два последних месяца вел себя тише воды, ниже травы, вдруг явиться

неким мстителем и правдолюбцем! Именно из-за этого взгляда Мортимеру

захотелось сказать... о, всего несколько слов... сказать в лицо этому

графу и маршалу, а через него и самому королю, его советникам, его лордам,

его палатам, его духовенству, всему его народу:

- Когда в королевстве Английском появится человек, способный совершить

те деяния, которые вы только что здесь перечислили, вы вновь покоритесь

ему, совсем так, как покорялись мне. Но не думаю, что такой появится

скоро... А теперь пора кончать со всем этим. Вы прямо сейчас меня и

повезете?

Казалось, будто он все еще отдает приказания и сам распоряжается

церемонией собственной казни.

- Да, милорд, сейчас, - ответил граф Норфолк. - Мы повезем вас на

Коммон Гелоуз.

На Коммон Гелоуз, на эту виселицу, где вздергивают воришек,

разбойников, фальшивомонетчиков, торговцев живым товаром, на эту виселицу,

предназначенную для последнего сброда.

- Тогда идемте! - сказал Мортимер.

- Но так как вас повезут на салазках, сначала надо раздеться.

- Ну что же, раздевайте.

С него сорвали всю одежду, оставили только какую-то тряпку опоясать

чресла. Так он вышел, обнаженный, среди своего эскорта в теплых одеждах

под моросящий ноябрьский дождик. Светлым пятном выделялась его высокая

мускулистая фигура на фоне темных одеяний шерифов и железных кольчуг

стражи.

Салазки для перевозки преступников уже ждали их на Грине; сбиты они

были из плохо обструганных шершавых планок, поставленных на полозья и

прикрепленных веревкой к сбруе незавидной лошадки.

Все с той же презрительной усмешкой оглядел Мортимер свой позорный

экипаж. Сколько потрачено усилий, сколько стараний, лишь бы сильнее его

унизить. Он улегся на салазки без посторонней помощи, руки и ноги его

привязали к деревянным брусьям; потом лошадка тронулась шагом, полозья

бесшумно заскользили по траве Грина, потом заскрипели, завизжали по

каменистой дороге.

Маршал Англии, лорд-мэр, представители Парламента, комендант Тауэра шли

следом; солдаты с пиками на плече расчищали путь и охраняли кортеж.

Кортеж двинулся из крепости по Трэторс Гэйт, где уже собрались жадные

до зрелищ, злобно вопящие зеваки, и этой горстке суждено будет

превратиться по дороге в несметные толпы любопытствующих.

Когда ты привык взирать на людское сборище с седла верхового коня или с

почетного возвышения, как-то странно глядеть на ту же толпу снизу, чуть ли

не с самой земли, видеть только эти подбородки, ходящие взад-вперед, все

эти рты, искривленные в крике, тысячи раздутых гневом ноздрей. Если

смотреть на толпу вот так, снизу, нехорошие получаются лица, что мужские,

что женские, - нелепо перекошенные злые физиономии, страшные, наподобие

водостоков пасти, которые не бросаются в глаза, когда ты на ногах. И не

будь этого секущего прямо в глаза, нудного дождика, Мортимер, которого

трясло и подбрасывало на салазках, яснее бы мог различить эти

изуродованные ненавистью лица.

Вдруг что-то вязкое и мокрое ударило его в щеку, стекло на бородку;

Мортимер догадался - плевок! И тут же острая, пронзительная боль волной

прошла по всему телу: чья-то злобная рука ловко швырнула камень прямо ему

в пах. Не будь стражи, вооруженной пиками, толпа, хмелея от собственного

своего воя, растерзала бы его на месте.

Так он и приближался к Коммон Гелоуз, словно бы под плотным сводом

ругани и проклятий, - и это он! Он, который шесть лет назад слышал на всех

дорогах Англии одни лишь приветственные клики! У толпы есть как бы два

голоса: один для выражения ненависти, другой для выражения ликования; не

чудо ли, что из тысячи глоток, вопящих разом, могут вылетать такие

непохожие друг на друга звуки.

И вдруг тишина. Стало быть, уже добрались до виселицы? Нет, нет, просто

въехали в Вестминстер и медленно провезли салазки под окнами, у которых

сгрудились все члены Парламента. И они молча смотрели на того, кто многие

месяцы гнул их, как хотел, и кого сейчас волочили по плитам, словно

срубленный дуб.

Дождь заливал глаза, но Мортимер искал взгляд, всего один-единственный

взгляд. Быть может, изощренная жестокость додумалась до того, чтобы

обязать королеву Изабеллу присутствовать при этой пытке? Но он не увидел

ничего.

Затем кортеж двинулся в Тиберну. У виселицы осужденного развязали, дали

на скорую руку отпущение грехов. И в последний раз Мортимер с высоты

эшафота посмотрел на толпу сверху вниз. Смерть не принесла ему мук, так

как палач, накинув ему петлю на шею, резко ее дернул и сломал ему

позвонки.

В тот день королева Изабелла находилась в Виндзоре, где медленно

оправлялась от двух потерь - своего любовника и ребенка, которого она

понесла от него.

Король Эдуард велел передать матери, что они будут вместе встречать

Рождество.

ДУРНОЙ ДЕНЬ

Сидя под окошком в доме Бонфий, Беатриса д'Ирсон не отрывала глаз от

улицы Моконсей, которую с самого утра сек надоедливый дождь. Вот уже

несколько часов поджидала она Робера Артуа, обещавшего заглянуть к вечеру.

Но Робер не способен был выполнить ни одного своего обещания, будь то

пустяковое, будь то важное, и Беатриса не раз успела обозвать себя дурой

за то, что еще до сих пор верит ему.

Если женщина ждет мужчину, то мужчина этот повинен во всех смертных

грехах. Разве не обещал ей Робер еще год назад поселить ее у себя в отеле,

сделать придворной дамой? В конце концов, ничуть он не лучше своей

покойной тетушки - все Артуа одним миром мазаны. Неблагодарные твари! Тут

бьешься из последних сил, лишь бы им угодить: бегаешь по торговкам травами

и ворожеям; из кожи лезешь вон ради их выгоды; рискуешь попасть на

виселицу или взойти на костер... потому что ведь не его же светлость

Робера бросят в темницу, если дознаются, что Беатриса подмешала в настойку

мадам Маго мышьяку, а в настойку Жанне Вдове добавила ртути. "Да я ее и

знать не знаю, эту-женщину! - заявит он. - Она уверяет, что действовала по

моему приказу? Ложь! Жила она у моей тетки, а не у меня. Просто выдумывает

невесть что, лишь бы спасти свою жизнь. А ну-ка колесуйте ее!" А к чьим

словам прислушаются судьи, к словам принца Франции, королевского зятя, или

к словам безвестной племянницы епископа, семейство которой сейчас даже не

в фаворе?!

"И ради чего я все это натворила? - размышляла Беатриса. - Для того

чтобы сидеть и ждать? Сидеть тут в одиночестве и ждать, когда его

светлость Робер соблаговолит раз в неделю сюда заглянуть! Сказал, что

придет сразу после вечерни, а уже к вечерне давно отзвонили. Должно быть,

кутит с дружками, потчует тройку баронов, расписывает великие свои

подвиги, болтает о государственных делах, о своей тяжбе, а заодно щиплет

служанок. Даже какая-то Дивион обедает теперь с ним за одним столом, я-то

знаю! А я сижу здесь и любуюсь на лужи да на дождь! И придет он, когда уже

совсем стемнеет, отяжелевший, багровый весь, срыгивающий от сытости;

бросит мне на ходу две-три пошлых шуточки, завалится в постель, проспится

с часок и домой. Хоть бы только пришел..."

Беатриса скучала теперь даже сильнее, чем в Конфлане в последние месяцы

жизни Маго. Как узлом затянула ее любовь к Роберу. Она-то думала, что

загнала гиганта в западню, а, оказывается, это он взял над ней верх.

Унизительно вымаливаемая любовь перерастала в глухую злобу. Ждать, вечно

ждать! И не сметь даже выйти на улицу, заглянуть с подружкой в таверну,

где, возможно, и выпало бы какое-нибудь, пусть мимолетное, развлечение, -

куда там, Робер мог явиться как раз тогда, когда ее не будет. Больше того,

она знала, что по его приказу за ней следят.

Беатриса отлично понимала, что Робер старается отделаться от нее и

видится он с ней просто по обязанности, как с сообщницей, которую опасно

выводить из себя. За последние две недели он только раз, да и то небрежно,

приласкал ее.

- Но не всегда ты останешься в выигрыше, ваша светлость, - прошипела

она сквозь зубы. Раз Беатриса не сумела привязать к себе своего любовника,

она начинала в душе ненавидеть его.

Мысленно она перебирала составы самых надежных приворотных зелий:

"Возьмите своей крови по весне в пятницу, поставьте сушить ее в печь в

маленьком горшочке, добавив два заячьих яичка и печень голубки; все это

разотрите в мелкий порошок и дайте проглотить той особе, что себе выбрали;

и ежели с первого раза действия не возымеет, повторите то же самое до трех

раз".

Или вот еще: "В пятницу поутру отправляйтесь до восхода солнца во

фруктовый сад, сорвите самое лучшее, какое только найдете яблоко, потом

напишите вашей кровью имя свое и фамилию на маленьком листочке белой

бумаги, а ниже строкой - имя и фамилию той особы, любови коей жаждете; и

попытайтесь также заполучить три его волоска, смешайте их с тремя вашими

волосками и перевяжите ими листок, на коем вы писали вашей кровью; потом

расколите яблоко пополам, косточки выньте и на место их вложите записочку,

перевязанную волосками; и двумя завостренными палочками из веточки

зеленого мирта плотно соедините вновь две половинки яблока, хорошенько

подсушите его в печи, так, чтобы получилось оно совсем твердое и ушла бы

из него вся влага, так, как сушат яблоки к великому посту; затем,

обернутый листьями лавра и мирта, положите плод под подушку постели, где

спит возлюбленная вами особа, но так, чтобы та ничего не приметила; и в

скором времени та особа выкажет вам свое расположение сердечное".

Тщетные старания. Яблоки, сорванные в пятницу, не помогали. И хотя

Беатриса считала себя непревзойденным мастером ворожбы, как видно, графа

Артуа колдовством не пронять. Не дьявол он, увы, вовсе не дьявол, хоть она

и утверждала обратное, надеясь его покорить.

Надеялась она и на то, что он ее обрюхатит. Робер вроде бы любит своих

сыновей, возможно из гордыни, но любит. Во всяком случае, это единственные

существа на всем свете, о которых он говорит даже с нежностью. Ну а тут

появится незаконнорожденный... Да к тому же это прекрасное оружие в руках

Беатрисы - показать ему свой припухший живот и заявить: "Я жду ребенка от

его светлости Робера..." Но то ли она в прошлом что-то повредила себе, то

ли дьявол создал ее такой, что не может она понести, - значит, и эта

надежда тоже рухнула!.. И не осталось Беатрисе д'Ирсон, бывшей придворной

даме графини Маго, ничего, совсем ничего, кроме как ждать, любоваться на

этот дождь, да еще мечтать об отмщении...

В тот самый час, когда добрые обыватели уже улеглись в постели, явился

наконец Робер Артуа, нахмуренный, раздраженно почесывающий большим пальцем

щетину бороды. Мельком взглянул на Беатрису, которая нарочно для него

надела новое платье, плеснул себе в глотку гипокраса.

- Вино выдохлось, - буркнул он с гримасой и плюхнулся на деревянное

сиденье, печально скрипнувшее под его тяжестью.

А как же вину не потерять свой аромат? Ведь оно уже четыре часа зря

стоит в кувшине!

- Я думала, твоя светлость, ты раньше придешь.

- Еще чего! Меня задержали важные дела.

- И вчера задержали и позавчера тоже...

- Да возьми ты в толк, не могу я среди бела дня являться сюда, особенно

сейчас, когда мне необходимо быть сугубо осторожным.

- Хорошенькое оправдание! Тогда и не говори, что ты, мол, придешь днем,

если можешь приходить лишь ночью. Правда, ночь принадлежит графине, твоей

жене...

Робер досадливо пожал плечами.

- Ты же отлично знаешь, что я ее больше пальцем не трогаю.

- Все мужья говорят то же самое своим подружкам, начиная с самого

первого вельможи в государстве и кончая самым последним сапожником... и

все врут на один лад. Хотела бы я видеть, так ли уж ласково смотрела бы на

тебя мадам Бомон, так ли уж мило себя с тобой бы вела, если ты никогда не

ложишься в ее постель... Целыми днями его светлость заседает в Малом

свисте, если, конечно, король держит Совет с ранней зорьки до позднего

вечера. То его светлость изволит охотиться... то его светлость изволит

собираться на турнир... то его светлость изволит посещать свои владения в

Конше!

- Хватит! - загремел Робер, хлопнув ладонью о край стола. - У меня

сейчас другие заботы в голове, и не желаю я слушать бабские вздоры. Я

сегодня выступал с прошением перед королевской палатой.

И впрямь нынче было четырнадцатое, и именно в этот день Филипп VI

приказал начать тяжбу Робера против Маго Артуа. Беатрисе это было

известно. Робер говорил ей об этом в свое время, но, ослепленная

ревностью, она забыла обо всем на свете.

- И все прошло так, как ты хотел?

- Не совсем, - признался Робер. - Я представил письма моего деда, и

было установлено, что они подлинные.

- Достаточно ли они хороши, по-твоему? - недобро усмехнулась Беатриса.

- И кто же это удостоверил?

- Герцогиня Бургундская, она давала письма на проверку.

- А-а, стало быть, герцогиня Бургундская в Париже...

Только один взмах длинных черных ресниц, и вот уже они вновь

опустились, притушив внезапный блеск глаз. Поглощенный своими заботами,

Робер ничего не заметил.

Постукивая кулаком о кулак, злобно выпятив подбородок, он продолжал:

- Нарочно притащилась вместе с герцогом Эдом. Даже потомство Маго и то

ставит мне палки в колеса! Ну почему, почему в жилах этого рода течет

такая зловредная кровь?! Всюду, где замешаны бургундские девки, сразу же

начинается распутство, воровство, ложь! И эта старается натравить на меня

своего дурачка мужа, такая же шлюха, как и вся ее родня! Есть у них

Бургундия, так нет же, подавай им еще графство Артуа, прямо из рук у меня

его рвут. Да ладно, мое дело правое! Коли понадобится, подыму все графство

Артуа, поднял же я его против Филиппа Длинного, отца злобной образины. И

на сей раз я не на Аррас пойду, а прямо на Дижон...

Он говорил, говорил, но душою был не здесь. Да и гневался он как-то

вяло, без обычных воплей, без обычного топота ног, от которого казалось,

вот-вот рухнут стены, не разыгрывал своей любимой комедии ярости, в чем

был он непревзойденный искусник. Да и впрямь, для кого ему здесь так

стараться?

Любовная привычка разъедает даже самый стойкий характер. Только новизна

в любовных отношениях требует от человека душевных усилий, только

неведомого опасаешься в душе. Покоряет одна лишь сила, а когда покровы

тайны сорваны до конца, все страхи исчезают в ту же минуту. Показываясь

перед своим партнером голым, всякий раз теряешь частицу своей власти.


0438286536390530.html
0438321374503720.html
    PR.RU™